«По силе и по технике я в боевой форме»

Грузия продолжает собирать на родную землю своих самых знаменитых и успешных сынов и дочерей. В минувший четверг президент Михаил Саакашвили представил Тбилисскому театру оперы и балета нового художественного руководителя — Нину Ананиашвили. В Грузии ее зовут Нино, а если ласково — Нинико.Теперь у бывшей примы-балерины Большого театра будет на родине два дела — балет и собственные виноградники. Вчера она предпочла виноградники — уехала туда на целый день. Возможно, потому что они находятся вне зоны действия сети мобильных телефонов — на Нину обрушился шквал вопросов и просьб об интервью. Корреспондент «Известий» Антон КЛЮЕВ предусмотрительно побеседовал с Ниной АНАНИАШВИЛИ незадолго до ее вступления в новую должность.

«Участковый прописал меня в свою квартиру»

— Переезд в Москву стал очень тяжелым периодом моей жизни. Мне было 13 лет, я училась в Тбилисском хореографическом училище, и однажды туда приехала педагог из Москвы Елена Николаевна Жемчужина. Встретились они с мамой, и Елена Николаевна сказала ей, что для меня было бы лучше продолжить обучение в Москве или в Ленинграде. Для родителей это был шок.

— А вы были домашним ребенком?

— У нас очень дружная семья. Папа был геологом и много ездил по Грузии, а мы — я, двое братьев и мама — как цыгане, повсюду ездили за ним по экспедициям. В общем, за обедом собрался семейный совет. Конечно, одну бы меня не отпустили. И вдруг бабушка, которой уже было 73 года, говорит: «Хорошо, я брошу работу и поеду с Ниной». И это решение стало решением моей судьбы. Папа говорил: «Понимаешь, Нина, здесь ты отличница во всем, ты здесь лучшая, а в Москве ты будешь последней. Ты сможешь это выдержать?» Я ответила: «Я все же попробую!» И меня приняли в Московское хореографическое училище. В Грузии я русский немного изучала в школе, но как иностранный язык, не больше. А мне ведь надо было учиться в Москве всем общеобразовательным предметам. Меня определили в самый худший класс. Но на мое счастье, он достался замечательному педагогу-хореографу Наталье Викторовне Болотовой. И что касается танцев, тут у меня все было отлично.

— Надо было еще где-то жить, что-то есть…

— Нам помогали мамины и папины друзья. Поначалу мы жили у них в гостях. В какой-то момент, для того чтобы я могла дальше учиться в Москве, потребовалась московская прописка. А где ее мне, девочке из Грузии, взять? И вот участковый милиционер, как сейчас помню его фамилию — Кулинич, узнав об этой проблеме, наверное, от бабушки, взял и прописал меня в своей квартире. Представляете?! Причем об этом я узнала уже позже.

«У меня была министерская зарплата»

— После школы попала в кордебалет Большого театра, хотя и была к тому времени лауреаткой многих конкурсов, в том числе международных. Мне и здесь повезло: в кордебалете я стояла в своей жизни всего три раза, меня очень часто приглашали выступать на концертах. Особенно праздничных.

-Эти выступления оплачивались?

— Конечно. У меня была высшая, как у лауреатки конкурсов, ставка — 14 рублей за выступление.

— А в Большом сколько платили?

— Первая моя ставка была 110 рублей.

— В первый же сезон в Большом театре вам уже доверили танцевать большие, ведущие партии. Снова повезло?

— Заболела балерина, которая танцевала главную партию в одноактном балете «Деревянный принц», и вспомнили обо мне. Говорят: выучишь партию за две недели? Выучила, конечно. Следующий раз мне доверили большую роль в конце того же сезона, и тоже досталась она мне случайно: снова заболела балерина. У театра намечались гастроли в Германии, и мне надо было танцевать «Лебединое озеро». Роль Одетты-Одиллии, которую я никогда до этого не танцевала. Причем сказали мне об этом за два дня до отъезда. Мне стало плохо. Я звоню своему школьному педагогу Наталье Викторовне, говорю: что же мне делать? Она так спокойно отвечает: «Ну, с фуэте у тебя проблем нет… Если напряжешься, то сможешь выучить за два дня». Когда я станцевала эту партию в Германии, публика аплодировала с полчаса.

— Раньше, как известно, звание балерины надо было заслужить, это ведь не считалось названием профессии, а являлось титулом. Вы когда стали балериной?

— В 22 года. К тому времени на сцене произошла смена поколений, и я стала ведущей солисткой. Знаете, какую мне определили зарплату?! 550 рублей! Это была министерская зарплата! В 23 года я стала заслуженной артисткой. А дело вот как было. В Большой пришел Михаил Горбачев и после спектакля спросил: «А что же это — молодым артистам звание не положено?» На следующий день нам дали звание (смеется).

— А звания примы-балерины как удостоились?

— Это скорее с Запада пошло. У них ведь нет понятия заслуженная, народная. Потом уже, когда я начала делать свои сольные концерты, спектакли в Москве, на афишах тоже стали указывать, что я прима-балерина. Причем не уточняли какого театра, поскольку я была уже официально и примой американского балетного театра, того самого, где Миша Барышников был директором.

— Говорят, в Большом нынче мало платят. Меньше министерских зарплат?

— Официальная ставка составляет около 100 долларов. Но есть еще поспектакльная оплата, плюс оговоренная дополнительно в контракте, плюс президентские гранты сейчас выплачивают самым талантливым, приличные гранты — по 20-30 тысяч рублей в месяц. Положение артистов изменилось к лучшему. А сколько получают наши министры, не знаю. Знаю: не много. Но все почему-то туда рвутся! (Смеется).

— А вы многих министров, политиков знаете? Наверное, многие ищут знакомства с вами?

—  Нет, я не тусовщица.

«Ну кто меня в Кремль с плоскогубцами пропустит?»

— Рассказывают, что вы можете отменить свое выступление даже перед кремлевскими чиновниками…

— Могу. Потому что не люблю хамства. Добираюсь как-то на свой собственный спектакль в Большом. А там ожидалось присутствие кремлевских гостей, из-за чего милиция перекрыла все подъезды к театру. Еду я на служебном автомобиле, нас на Петровке останавливает гаишник и велит ехать в обратную сторону. Начинаю объяснять, что я народная артистка, что если они меня не пустят, то спектакль не состоится, что те, из-за кого перекрывают все дороги, будут, мягко говоря, недовольны этим. Гаишник не реагирует. Мол, у него указание — никого не пускать. А я пешком не пошла бы принципиально. Знаете, какие тяжелые сумки с реквизитом, костюмами приходится с собой возить?! В общем, говорю милиционеру: «Вот номер моего телефона, вот мой адрес, и когда спектакль не состоится, вы за мной приезжайте!»

— И вы уехали?

— Мы начали разворачиваться уже, но гаишник испугался и разрешил проехать. А был случай, когда я все же уехала. Мне позвонили из администрации президента перед новым 2003 годом и пригласили в Кремль для участия в праздничном концерте для президента и правительства. Я согласилась. Составила программу, замучила подготовкой всех ребят. Но пешком же мы в Кремль не пройдем. Нас просто никто туда не пустит с моими сумками, в которых и ножницы, и плоскогубцы…

— А плоскогубцы, простите, для чего?

— Гвозди в пуантах иногда вытаскиваем… (Смеется). Да мало ли, заклепку какую зажать, вытащить что-то. Ну вот. Подъезжаем мы на машине к кремлевским воротам. Нас не пускают! Говорят: «Пропуск на вас не выписали». А на улице 27 градусов мороза. Я звоню человеку, который нас приглашал, прошу решить этот вопрос побыстрее. Ведь мне надо еще перед концертом успеть разогреться, загримироваться. Мы прождали 45 минут! Развернулись и уехали. Тут же мне стали звонить из Кремля: «Нина, пожалуйста, вернитесь, как же так?!» Я отрезала: «Опоздали!» Наверняка этот чиновник потом еще объяснил всем, что это я такая сволочь.

«После травмы я стала смотреть на жизнь иначе»

— Я всегда знаю, когда и где я выступаю на Западе. Там все четко расписано на два года вперед. В Большом нет такой планировки. Для меня всегда это было ужасно. Я приезжаю в Россию и сижу три месяца без работы: не поставили мне спектакль — и все. Раньше я в Большом танцевала по 4-5 спектаклей в год. Потом, когда пришел Васильев, он позвал меня и сказал: «Нина, я хочу, чтобы вы побольше у нас танцевали». Так у меня стало выходить 8-10 спектаклей.

— Всегда ли получается выполнять контракт на 100 процентов?

— Только здоровье может мешать. Хотя мы в некоторой степени ненормальные: даже если у тебя температура высокая, все равно выходишь на сцену. У меня не раз такое было. Выходишь больная, простуженная и танцуешь. И случается чудо: на время спектакля ты выздоравливаешь. А уже после ложишься обратно болеть. И конечно, может помешать выступлению травма…

О, это печальная история. С 1990 года у меня начались бурные, бурные приглашения с Запада. И все меня постоянно донимали вопросами: почему вы не танцуете на родине? Меня донимали вопросами и упреками в непатриотизме ежедневно. Все это было на нервах, я сильно переживала… И после одного прыжка неудачно приземлилась. Разорвала в колене связку. Я два раза проходила курс восстановления, но как только приступала к тренировкам, травма снова давала о себе знать. Я поехала в Нью-Йорк, у меня начинались там гастроли по контракту, и призналась, что у меня болит колено. Американский врач говорит: «Нина! Вас нельзя выпускать на сцену! У вас порвана связка!» Это было ужасно осознать. Мне нельзя было танцевать! А ведь уже были проданы 4 тысячи билетов, и люди покупали их именно на меня. И все же американцы сказали:» Нина, ты не будешь танцевать. Может, конечно, ничего и не случится, но если случится, то ты не сможешь танцевать уже никогда! Ты нам нужна не на одно выступление, а на много лет». Я очень благодарна этим людям. Мне порекомендовали специализированную клинику для спортсменов в Колорадо. Врач встретил меня очень спокойно. «Не волнуйся, — сказал он. — Мы тебя вылечим, и ты будешь танцевать еще лучше! Дело ведь не в колене, а вот здесь», — и он постучал себе по голове. И я решилась на операцию. Девять месяцев не выходила на сцену. Помню, впервые после длительного перерыва я исполняла партию в «Дон Кихоте». После спектакля я просто упала на пол и, скрипя зубами, взмолилась: «Дайте мне какое-нибудь обезболивающее». Последствия травмы и операции еще долго мучили меня. Боль была бесконечная.

— А пророчество американского врача сбылось: вы стали танцевать лучше?

— Мне кажется, да. Произошло какое-то осмысление жизни, танца. Я никогда не была легкомысленной. Но после травмы… Когда меня муж вывез на коляске на свежий воздух, я подумала: какие мы идиоты, что обращаем внимание на какую-то ерунду, нервничаем, гробим этим здоровье. Нет ничего важнее здоровья в жизни! Я стала смотреть на жизнь другими глазами.

«Вопрос о конфликте с Волочковой не ко мне»

— Расскажите, как строятся отношения между творческим составом театра и руководством?

— Как везде. Вы можете быть гениальным профессионалом, но если не понравились начальнику, то он сделает все, чтобы вы оказались на задворках. Конечно, в балете все прозрачно, все видно, на что способен человек. Но все же многое зависит от личных отношений.

— Фаворитки, фавориты?

— Конечно. Наша профессия не очень объективная. Но в то же время ни мама, ни папа, ни любовник не помогут тебе. Могут платить за тебя, толкать… Есть такие примеры, не хочу о них говорить. Но все равно ты выходишь один на один со зрителем, и если ты плохо танцуешь, он этого не простит.

— И, конечно, интриги?

— Когда я пришла в театр в 80-х годах, это очень сильно ощущалось. Была группа Григоровича и группа Плисецкой. Если ты попадал к Плисецкой, то Григорович тебя выбрасывал отовсюду, не замечал. И наоборот. Потом появилась группа Васильева, с которой можно было ездить за рубеж. Это была ужасная ситуация для нас, молодых. Плисецкую мы обожали, Васильева обожали. И я не понимала, почему ты сидишь, ничего не делаешь, а тот же Васильев тебя зовет на гастроли, но ты не можешь поехать с ним, потому что числишься в другой группе. Все это ушло вместе с Григоровичем.

— Получается, это он был главным ревнивцем в Большом?

— Не знаю. Я входила в его группу. И хотя не была сильно у него занята, он не давал мне возможности работать еще с кем-то. Действительно, очень ревностно относился. Сейчас никаких группировок уже нет. Все делают одну работу.

— А как же история конфликта с Анастасией Волочковой?

— Она пришла из Мариинского театра и так и не смогла влиться в наш коллектив. У меня лично никакой неприязни к ней не существует. Думаю, это проблема Волочковой и руководства Большого. Это они ее приняли, они выгнали… Поэтому вопрос не ко мне. Нас, балерин, не спрашивают, когда руководство принимает решение.

— Мысли о том, что в какой-то момент придется оставить сцену, вас посещают?

— Пока нет. Но даже когда я уйду со сцены, я ни о чем не буду жалеть. Я сделала уже очень много в своей профессии. А когда уйти — это будет зависеть от физической формы. Сейчас жалко останавливаться: чувствую, что по силе и по технике я в боевой форме.

Российские грузины не торопятся на историческую родину

В июне президент Грузии Михаил Саакашвили пригласил российского бизнесмена грузинского происхождения Каху Бендукидзе на пост министра экономики. Теперь за Бендукидзе последовала балерина Нина Ананиашвили, которая стала художественным руководителем Тбилисского театра оперы и балета. «Известия» спросили у оставшихся в России известных грузин, приняли бы они подобное предложение от властей Грузии.

Зураб Церетели, художник:

— Все имеют право работать там, где хотят, и все имеют право кого-то приглашать на работу. Саакашвили пригласил Нино, чтобы поднять грузинское балетное искусство, — это прекрасно. Я подобных приглашений не получал, да я их и не жду. Когда захочу — тогда и поеду. Я с 1964 года нахожусь в Москве, на меня климат хорошо действует, у меня здесь друзья. Вот если все мои друзья переедут туда — тогда буду думать.

Георгий Данелия, режиссер:

— Нина Ананиашвили — тбилиска, у нее дом там. В Москве она была скорее в гостях, а теперь вернулась домой. А мой дом в Москве, я живу здесь 75 лет. Согласился бы я на подобное предложение? Не знаю, никто не звал. Наверное, нет, не согласился бы. У меня все здесь. В конце концов, захотелось бы мне в Грузию — сам бы уехал.

Тина Канделаки, телеведущая:

— Если бы Саакашвили попросил меня лично, я бы поняла, что нужна своей стране. Президенту сложно отказать.

Источник:

Известия

Leave a Comment